July 11th, 2012

Переправа

Кущёвка, Крымск… что дальше?

Кущёвка, Крымск… что дальше?

О событиях на Кубани сказано немало. И еще будет сказано много чего. Разного. Честного и лукавого, умного и глупого… разного. Еще одна глубокая и болезненная ухаба на нашем историческом пути, еще одна незаживающая рана на сердце народном.

Но если все мире по воле Божией или по попущению Его, тогда, что обозначает эта новая напасть?

Больше всего во всей этой жуткой истории меня поразили… глаза Путина на «оперативках»: растерянные, испуганные, потрясенные.

Что же такого узрел «лидер нации», что так его потрясло?


[Spoiler (click to open)]

А узрел он, надо полагать, вещь простую. Узрел он истину, то есть то, что есть на самом деле, а не то, что в рабском подобострастии докладывают ему его верные нукеры. И одним из внешних проявлений этой ужасающей истины стала заплывшая жиром, насквозь коррумпированная, бесполезная и некомпетентная власть – и та, что на местах, и та, что в центре. Не отдельные бюрократы, а вся государственная машина сверху донизу, от которой де факто остались сегодня одни только рожки да ножки - таблички с именами на кабинетных дверях. Огромный номенклатурный трутень доедает, добивает, допиливает и докэшивает инфраструктурное наследство СССР, не вкладывая в него ничего своего, а только дербаня, дербаня, дербаня.

Госаппарат деградирует, ибо пополняется либо по блату, либо за деньги, либо из криминальной среды. Он убывает и разлагается по закону той бессовестной чужеродной и иноверной среды, из которой вышел и которой служит. Есть ли внутри него здоровые национальные звенья? Конечно, есть, но лишь как отдельные анклавы, островки, исключения из общего правила. Их гонит и теснит аппаратная «братва», но они – мы знаем десятки и сотни таких примеров, даже на уровне губернаторов – они держатся на плаву. И не только выживают во враждебно-агрессивной атмосфере всеобъемлющего казнокрадства (что, кстати, не скрывает и сама высшая власть, подписывая самой себе приговор), но и являют собой надежду, окружаются повсеместно заботой и защитой простых людей, коих уже невозможно провести на мякине бесконечных обещаний «светлого завтра» к 2020 году. Кошка знает, чье мясо съела, и Бог шельму метит. Эти островки, как правило, представлены людьми верующими и знающими свое дело: одно другому не мешает. Народ их не даст в обиду, поскольку вокруг них прекращается воровство и обман, растление и безнадега. Вокруг них закипает жизнь, и Господь укрывает покровом Своей благодати такие места на лице земли, так как и Он сам есть Жизнь. Здесь, в этих ростках, а не в сытой и наглой бюрократии коренится, проклевывается, поднимается и набирает силу будущее России.

Как и всякое великое начинание, государство, точнее госаппарат, еще точнее люди, его составляющие и пополняющие, – все это не может опираться на деньги, воодушевляться деньгами, жить ради денег. Чтобы исполнять свою миссию в конкурентном глобальном окружении, государство, хочет оно того или нет, должно опираться на нечто сакральное и выше естественное: будь то всеобщее поклонение закону или великая идея. Если же нет ни того, ни другого, государство чахнет, разлагается и умирает, что, собственно, мы и наблюдаем в течение всех лет правления Ельцина и Путина, и к чему оба непосредственно приложили – по незнанию ли или по умыслу – свои длани.

В Крымске Путин увидел, почувствовал не только бездну, до которой каждому из нас – шаг, другой, и мы не знаем, сколько осталось. Даже Путин этого не знает. Он еще узрел тех, на кого рассчитывал опираться, - а можно ли опираться на жидкий навоз? Молнией, наверное, сверкнула у него мысль: а ведь так везде, везде одно и то же и одни и те же. Взять того же губернатора Ткачева: его можно уволить, посадить, пожурить или наградить. Но ничего не изменится, болото, в которое превратилось наше государство, отреагирует очередным смачным зловонным пузырем, который скоро затянется соседней ряской.

Нужна реформа, но не такая, какую время от времени обещает или имитирует Кремль с его «кадровыми резервами», которые дешевле вечно держать «в запасе», чем подпустить к бюджету. Реформа назрела давно, и не только в части кадров, еще и в части идеологии, воспитания, образования, науки, здравоохранения и прочая и прочая. Болото как-то надо осушать, а это не делается с помощью говорильни и лубочных ведер. Осушение болота это всегда мобилизация всех, кто страдает от болота. Мобилизация же это честный разговор с народом, зачистка госструктур от «лондонских гастарбайтеров», призыв новых «двадцатипятитысячников». На какой идейной платформе все это делать, если все идеологии обанкротились и протухли? Вот – вопрос дня! С него надо начинать возрождение нации. А иначе… иначе Кущёвки и Крымски в бесконечном и непредсказуемом разнообразии болотного гниения будут рвать и терзать русское тело….

Господи помилуй! Останови, вразуми, спаси нас, грешных и слепых!

Александр Нотин


Постоянный адрес материала


Переправа

Безымянные памятники

Безымянные памятники

Дача мещан Шишовых на территории базы отдыха Клязьма. Терраса к дому пристроена позже

Однажды я услышал, что в Ямских лесах Ногинского района на детской базе отдыха есть старинная усадьба – так мне, по крайней мере, объяснили. Дескать, стоит она где-то в глуши, и никому до нее нет дела. Сама база отдыха принадлежит машиностроительному заводу города Электросталь, но сейчас не работает, и исторический памятник скрыт от людских глаз на ее территории.


[Spoiler (click to open)]

Ухабистая лесная дорога, покрытая слежавшимся щебнем, вела через чащобу старого леса в самую его глубь. Единственный открытый участок местности там, где расположен лагерь «Ясная поляна». На его территории – современные кирпичные корпуса, освещенные ярким солнцем, и создавалось действительно впечатление солнечной поляны. По другую сторону от дороги тянулся старый деревянный забор той самой детской базы отдыха, которая меня интересовала. За забором были видны обветшалые деревянные домики, словно закисшие от безлюдного существования, а на воротах висела дощечка, где мелом от руки написали название - «Клязьма». Рядом с воротами на заборе висела коробка от электропускача, и надпись указывала, что это звонок.


Я нажал кнопку, и в лесной тишине раздался громкий резкий звук, от которого захотелось шарахнуться в сторону, как в заводском цехе от многотонного крана, чтобы не сшибло. К воротам изнутри невесть откуда с лаем выскочил злющий доберман, а от одного из домиков ко мне направился мужчина в спортивном костюме. Выслушав, что мне нужно, сторож привязал собаку в стороне к штакетнику и открыл калитку. Он не скрывал иронии по поводу того, что вот кому-то не лень заниматься черт знает чем, но все же участливо проводил меня по территории и рукой указал:

- Вот этот дом!

Дом был бревенчатый и явно отличался от типовых построек базы: на окнах красивые наличники, фронтон украшен ажурной резьбой, но красота эта меркла от общей обветшалости. Часть окон заколочена квадратными листами фанеры, многие стекла разбиты, а внутри – кучи мусора, ободранные обои, грязь… Окна расположены низко, и мне видна вся эта разруха. Сторож, видимо, заметив, как я переменился в лице, невозмутимо пояснил:

- Нет денег – завод давно не финансирует. Сам видишь, что творится вокруг. И эта избенка была раньше спальным корпусом.

На мои последующие расспросы добавил:

- До нашей базы вокруг был лес, глухой лес, а в доме располагалось лесничество – со времен войны, скорее всего, или даже раньше. А до лесников тут жили господа – это была их дача. Чья? Самому бы узнать. Сгоняй лучше в заводоуправление или в музей – там больше расскажут.

Забегая вперед, скажу, что ни в заводоуправлении, ни в одном из музеев Электростали узнать хоть что-то о прежних владельцах бревенчатого особняка так и не удалось. Обзвонил всех, кого мог – сложилось впечатление, что этот особняк вообще ничей.

Выйдя из калитки детской базы отдыха, я пустился в обратный путь, но свернул на другую дорогу – уж очень она привлекала хорошим покрытием. Дорога вывела к Клязьме, и вдоль реки стала приближаться к Горьковскому шоссе. В стороне замелькали дачные участки. По этой местности мне прежде никогда проезжать не приходилось, поэтому полной неожиданностью оказалось незнакомое селение: обычные бревенчатые домики, с огородами, серыми заборами... На обочине дороги разговаривали между собой старушки. Одна, согнутая к своей клюке так сильно, что получалась дуга, показалась мне совсем древней – другая опиралась на грабли. Я остановился и спросил название поселка.

- Это совхоз,- объяснила старушка с клюкой, глядя с любопытством на меня.

Я благодарно улыбнулся:

- А как он называется?

- Никак, - тоже улыбнулась собеседница, и морщинок на ее лице прибавилось. – Просто –совхоз.

Меня это явно сбило с толку – так ведь не бывает, чтобы детищу советской эпохи не прилепили какое-нибудь звонкое клише. В те времена сочетаниями таких громких слов как «Заря коммунизма», «Заветы Ильича» и что-то еще в этом духе изобиловала вся матушка Рассея. Может, старушка что-то путает или забыла – всякое бывает. Но бабулька, заметив мою растерянность, объяснила:

- Просто наш совхоз был первым в округе – вот и дали ему просто номер. Номер один.

Меня это теперь не просто удивило, а поразило до глубины души – будто лагерный номер для заключенных. Но даже зоны во все времена хоть как-то нарекали, пусть порой и негласно. Хотя для местных жителей данное положение вещей, по-видимому, было привычно. Старушки рассказали, что совхоз слыл когда-то самым сильным хозяйством в Ногинском районе, имел посевные поля, животноводческую ферму, и даже рыбу тут разводили. На старице Клязьмы соорудили запруду и пустили туда карпа, но река сломала заграждение, и выводок ушел в русло. Со временем как в воду кануло и все остальное – хозяйство развалилось, и сейчас брошенные на произвол судьбы люди живут сами по себе.

Бабулька с клюкой, как бы подчеркивая сказанное, с горечью вздохнула:

- Мы все помним – жизнь здешним полям отдали. Мне ведь, сынок, девяносто два годка – ей Богу, не совру. Меня, Авдотью Макарову, тут каждая собака знает.

Это редкий случай, когда удается поговорить с человеком столь преклонного возраста. Я пошутил:

- Вы, наверное, бабушка, и самого фабриканта Морозова помните? Не приезжал он сюда?

Старожительница задумалась, словно глядя сквозь время:

- Нет, его-то я видеть не могла. Мы с мужем ближе к тридцатым тут корни пустили. Помню, у реки бараки стояли. А чьи были – не скажу. Может, и ничьи. А может, и самих Морозовых, кто знает. Или господ из Успенска – богатых, под стать Морозовым. Тут еще в лесу недалече ихняя дача была. Сказывают, там теперь лагерь для детишек.

Больше никаких подробностей из истории совхоза мне узнать не удалось. Авдотья Макарова (отчество я в спешке забыл спросить) растрогалась от того, что к ней проявили внимание, и даже прослезилась:

- Молодец, сынок, что дознаешься, - дело хорошее. Мы-то, старухи, скоро уйдем, и спросить будет не у кого.

Приехав домой, я достал карту Подмосковья и в районе Ямских лесов поставил красным карандашом две точки (пионерский лагерь и совхоз N 1) - так я обычно отмечаю места, где довелось побывать. По существу совхоз превратился в обычное селение, и время когда-нибудь даст ему иное название. Впрочем, старого-то и не было – только номер. А пока совхоз, как ни крути, остается безымянным.

Добавлю лишь, что все сказанное мной происходило в конце девяностых годов. С той поры минуло уже немало лет, и перед тем, как отдать материал в печать, я снова посетил знакомые глухие места. Многое изменилось, а что-то осталось по-прежнему: все та же Клязьма у Горьковского шоссе и деревянные домики из гниющих бревен с покосившимися заборами вокруг огородов, разбитая грязная дорога – только рядом на совхозных полях высятся кирпичные шикарные коттеджи, явно не местных старожилов. Стоят они - кирпичные, многоэтажные, вальяжные, не стесняясь своих воровских денег, на которые были построены, и крикливой архитектурой заслоняют просторные когда-то посевные поля. Не видно за ними ни елового леса, ни березового подлеска. И вообще, на фоне этих кирпичных замков теряется вид самого совхоза. Словно измельчали серенькие дома – нет того ощущения, что в них живут люди. Улица пустая, заброшенная. Не встретилась мне на пути и желанная бабулька с клюкой – этого ожидать уже не реально. Только память хранит ее образ. А сколько таких старушек! Кто о них помнит?

Кое-что выяснил по поводу господского дома на территории детской базы отдыха «Клязьма». Теперь краеведением занимаются охотно – издана не одна толстая книга. А фамилию его бывших хозяев мне удалось узнать благодаря давнему известному краеведу Евгению Николаевичу Маслову из Ногинска. Дача принадлежала семье Шишовых – богатых мещан из Успенска. Перед тем, как у них отняли это владение, они раздали все имевшееся там имущество своим служащим, чтобы не пропало даром. Но жилище по сути дела так и остается забытое и временем, и людьми.

Олег Будин


Постоянный адрес материала