November 7th, 2012

Переправа

Полиграф Полиграфович » Переправа

Полиграф Полиграфович

Статья 21 2.
Никто не должен подвергаться пыткам, насилию, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению или наказанию. Никто не может быть без добровольного согласия подвергнут медицинским, научным или иным опытам.

Конституция Российской Федерации

 …В настоящее время в России использование контактного полиграфа для гласного получения информации законом не запрещено, в частности получение лицензии на его использование не требуется. При этом единого нормативного акта, регулирующего применение полиграфа в различных сферах общественной жизни, в России пока нет.

Не существует и государственных стандартов по применению полиграфа в РФ. Есть лишь стандарт СТО РАЭБУР 51-02-99 «Порядок проведения опросов с использованием полиграфа», разработанный Институтом криминалистики ФСБ РФ совместно с Российским агентством экономической безопасности при Торгово-промышленной палате в 1999 году, то есть стандарт общественной организации, который имеет рекомендательный характер.

Из Интернета: сайт Detector2.ru

Три дня назад я завалил проверку на «детекторе лжи». Или, как его ещё называют, «Полиграфе».


[Spoiler (click to open)]

Было это так: после обычного, гражданского собеседования в одной из московских компаний меня предупредили о том, что мне предстоит пройти ещё одно собеседование – в корпоративной службе безопасности. Беседа, уведомила меня очаровательная эйчарша (по-старому – кадровик), займёт «максимум час-полтора», «не будет касаться личной жизни», а будет касаться «данных, отражённых в 4-страничной анкете»: ФИО, прописка, номер паспорта, места предыдущей работы, ближайшие родственники, и т.п.

Несмотря на то, что скрывать мне было (и есть) нечего, перспектива провести «час-полтора» за разбором элементарных данных, встревожила.

В назначенный час я был на месте. Столичный офис, с ресепшеном, гостевой вешалкой, диваном, кулером и прочими атрибутами деловой жизни. На стенах – благодарственные письма в рамочках, от партнёров. К «военке» и прочим тайнам – отношения никакого.

Минут через 15 принял меня слегка вальяжный, не без холёности в чертах и линиях фигуры господин в штатском. Бежевый костюм вольного покроя, до блеска начищенная обувь, гладкие щёки – в целом, облика довольно не выделяющегося. Обычный дядька-добряк.

Пригласил он меня любезно в отдельную комнатушку на отшибе огромного операционного зала, где служащие компании, человек сто, сидели плотно, как бочковые селёдки, и уже прикрыв дверь, призвал сесть в кресло, на сиденье которого неприметно возлежала небольшая кожаная подушечка, от которой отходили куда-то под стол малоприметные провода. На столе – широкий, отвёрнутый от посетителя монитор, около которого пучками провода с датчиками так и змеятся. Я поначалу принял их за обычные наушники.

… Не понравились мы друг другу, что называется, с первого взгляда: он для меня был – «кум», я для него – «мясо». Это ещё армейское, не изгоняемое чувство солдата к особисту. Сразу вспомнилось: будет ловить тебя, как кот мышь, изображать всеведение, запугивать. Не поддавайся.

И опустились на глаза мои щитки, но и сквозь них – побрызгивало порой. Знаю, знаю тебя, кум; сделаешь со мной всё, что захочешь, - бить будешь, наганом грозить, измываться, в прах земной, в лагерную пыль превращать станешь, а только душу мою, душу бессмертную мне оставь. Не твоя она.

Налетело, и прошло… Начали.

Анкеты моей он не видел: пришлось представиться, имя-фамилию куда-то на листок записал, уставился проницательно. Скоро сунута была мне на подпись бумага: я, Арутюнов С.С., не возражаю против процедуры проверки на аппарате «Полиграф», число, подпись.

Ждал я этого финта, но почему эйчарша-то не предупредила? Чтобы как снег на голову? Откажешься – виноват? Без суда и следствия пошёл вон?

Подписал.

Битый час толковал мне кум: процедура стандартная, машину обмануть невозможно и не стоит, потому что охотников обманывать пруд пруди, и данные тех, кто обманывают, он даже и рассматривать не будет.

Жаль ему: бывалоча, попадётся мужик и хороший, и понимающий, а проверки не проходит, прокалывается, а всё по глупости собственной: надо покориться, поклониться машине – она всё видит, как Господь Бог, а сам кум лично против меня ничего не имеет. Если что – машина виновата, а не он. Ему что? Он данные смотрит, графики, и рад бы спасти, да не сможет, если мы с ним заранее не договоримся, как отвечать.

Так я понял, что нахожусь на положении подозреваемого. Надо мне поскорей отмыться, очиститься, откровенно и правдиво ответив… всего на 12 простых вопросов.

Не помню их все:

- Увольнялся ли из предыдущих мест работы за пьянство-дебоширство? Нет.

- Играю ли в азартные игры на деньги? Нет.

- Воровал ли на предыдущих местах работы личные вещи сотрудников? Нет.

- Имею ли значительные материальные долги? Нет.

- Имею ли связи с преступными элементами? Нет.

- Имею ли проблемы с алкоголем-наркотой? Нет.

- Имею ли предварительную договорённость с какими-либо конкурентами компании на слив секретной документации за какое-либо вознаграждение? Нет.

-Совершал ли преступные деяния, за которые не понёс наказания?

- Привлекался ли, имею ли судимости? Нет.

- Откровенно ли отвечаю? Да. – Это, собственно, был не вопрос, а так, из серии «Знаете ли вы Зарубина?» Какого ещё Зарубина? Какого Швармана? Какого Остапчука, господин ротенфюрер, тьфу, гражданин полковник? Никого я не знаю, на работу устраиваюсь, семью кормить надо.

…Отвечать надо было «Да», «Нет» или «Затрудняюсь». Тоже подставочка крохотная: если третий вариант, кум копает дальше, хотя копать во мне было некуда: нет, и баста. Я бы тоже рад куму услужить, да не в чем себя при таких вопросах упрекнуть…

Был там, промежду прочими, и ещё один хитрый вопросик:

- Были ли в моей жизни такие поступки, о которых я бы никогда и никому не рассказал? Да.

Почему ж да? А потому, что широка душа человеческая, и память её бесконечна, и стыдно одной душе бывает за то, за что другая бы и глазом не повела.

Нацепил мне, наконец, кум датчики: первую, значит, липкую нить выпустил поперёк груди, второй живот перепустил, на кончики пальцев трубочки надел, на голову – обруч с присосками. Внизу подушка, даже мягкое место у него под контролем. Везде глаза с ушами. Параноик бы давно свихнулся. А я-то сижу себе и делаю вид, что меня – не унижают. Что стандартная процедура, что врать не смею, что весь в кумовской власти, не сопротивляюсь даже.

…Сорвать бы эту чёртову хренотень с себя, бросить бы в лицо проверяльщику, да выкрикнуть ему, что нельзя так с человеком, что беспредел это тишайший, но кому-то хуже подвалов пыточных. А если поспокойнее, то сказать бы ему, что если доблестные органы наши без хитрых машинок человека от мерзавца отличить не могут, то грош им цена… но сижу, надеюсь чистым перед Партией и Правительством предстать, в белых, так сказать, ризах невиновности.

А сердце себе стук-стук, а душа плачет-заливается: что есть истина? За что меня так?

Между каждым вопрос-ответом пауза секунд в 10, чтобы все, значится, параметры точнёхонько уловить – на первой секунде организм то-то делает, на второй то-то. То сердцебиение, то потоотделение. Раньше-то полиграфы 3 параметра фиксировали, а теперь 8! Никуда, человечишка, не денешься, каждый твой вздох на бумажку попадает.

Во время ответов – для точности уловления параметров – сидеть ровно, не двигаться, головы не запрокидывать и не наклонять, не кашлять, не чихать, не чесаться, о постороннем, кроме вопросов, не думать, смотреть в стену или на принтер.

Погнали тест-серию: на все вопросы надо ответить «нет».

- Вас зовут Алексей? Нет.

- Вас зовут Андрей? Нет.

- Вас зовут Ермолай? Нет.

- Вас зовут Сергей? Нет.

- Вас зовут…

Обернул после всего этого кум ко мне мониторчик – напротив каждого вопроса цифры. Где Андрей-Алексей – 18, 27, то есть, около нуля, а где Сергей – 4778 и столбец длинный, на весь экран. Впечаталась мне эта цифра в самое средостение: 4778!

Увидел кум, хмыкнул и говорит – машину не обманешь. И хотели солгать, а не вышло. Поняли теперь, какой это тонкий прибор? Понял, как же.

Сидишь ты там себе, мышиным колёсиком, будто мной, крутишь, на меня поглядываешь, а сам в любую секунду можешь этим же самым колёсиком что угодно там проставить. И что лжец я, и преступник, и убивал, и грабил. Так, что ли? Какая тебе, кум, вера, коли ты мне заранее не веришь?

Прогнали дважды мы вопросы эти проклятущие, на которые мне и ответить-то, кроме «нет», нечего. Попрощались. Руку подал, удостоил.

А наутро мне в почту – письмо. Стандартное, как ихняя процедура: спасибо за интерес, проявленный к нашей вакансии. К сожалению, пригласить вас на работу пока сейчас не можем, ибо у нас животы болят.

А у меня – душа.

И ведь вот что занятно – где обрезался, так и не сказали.

Ну, и в связи с вышеизложенным, а также показанным, как есть, без малейших искажений, вопрос мой такой: до каких пор будут у нас рядить, кто прав, а кто виноват, вот такие вот Полиграф Полиграфовичи?

Кто позволил русского человека в светлых офисных помещениях подозревать во лжи, пытать, истязать, насиловать душу живую, пытаться просвечивать её насквозь и терпеть, вестимо, на этом тернистом пути неудачу за неудачей?

Впечатление моё такое, что процедуру эту ни православному, ни не православному человеку проходить не стоит: нарушает «детектор лжи» свободу воли, берёт на себя слишком много, а эффективность такой проверки ещё предстоит доказывать и доказывать. Хотя бы на моём примере, человека правдивого, честного, ни копейки ни у кого ни разу не укравшего и даже не шалившего, как следует, потому что увлечения мои от разных шалостей далеки, – семью кормить надо, работать надо. Ради этого, кажется, и солгал бы, да шанса не представилось. Натура моя кипучая, кровь моя горячая – может, не рассчитан Полиграф Полиграфович на таких, как я? Хуже я для него, чем какая-нибудь вяленая вобла? Не к машине эти вопросы – к людям.

А наипаче – к тем, кто носит не только костюмы, но и рясы священнические.

Промолчит ли Церковь наша, видя, что око человеческое, слепое лезет, куда не следует? Есть ли позиция духовников наших по такому щекотливому вопросу?

И если чувствуется по моей статье вопиющая мерзость «процедуры», почему бы священству свой голос не возвысить, не защитить людей от неё? Без разбора, кто крещён, а кто нет.

Почему бы не рекомендовать особо ретивым компаниям и корпорациям пыл свой до правды человеческой укротить, разбираться со своими кадрами, будущими и настоящими, изустно, без всяких хитрых машинок?

Довольно ведь наших дедов и отцов мытарили при Советах, да так, что мало кто допросов и издевательств, вплоть до «товарищеских» судов, избег, а на нас теперь ещё и с машинками ополчились. Государство от нас давно отреклось – где же защиты искать? Ведь можно от процедурки-то отказаться, никто вроде бы не неволит, а место-то как тогда получить? Это ж добровольно-принудительный порядок, это же в душу живую без спроса лезут денно и нощно.

Справедливо ли? По-Божески ли?

А пока раздумываете, я сам на эти вопросы и отвечу:

НЕТ.

Сергей Арутюнов



http://pereprava.org/privacy/1647-poligraf-poligrafovich.html


Переправа

1917 год. Предоктябрьское беснование » Переправа

1917 год. Предоктябрьское беснование

Митинг рабочих, солдат и студентов, который вынес решение с требованием передачи власти Советам. Март, 1917 год.Фото с сайта www.togdazine.ru

Виктор Аксючиц - о 1917-м

В мути хаоса ловили рыбку «революционеры». Кидая в массы демагогические лозунги («грабь награбленное», «экспроприация экспроприаторов», «землю – крестьянам»), они направили общественную агрессию на разрушение остатков государственности. Взбесившуюся российскую птицу-тройку нервические ручки Керенского удержать не могли. Государственные структуры были обречены, ибо без монархии они для народа – ничто. Разваливающуюся власть оказались способными подобрать наиболее радикальные и авантюристические большевики.


[Spoiler (click to open)]

Большевистская партия проявила железную волю и революционный сверхпрофессионализм. Из Смольного института благородных девиц Петрограда в эти роковые дни изливалось духовное беснование, которое с дьявольским практицизмом консолидировало всплывшую чернь и распространялось по огромной стране. Инфернальную атмосферу кузницы революции описывает очевидец: «Назвать заседанием то, что непрерывно творилось в Смольном, впрочем, никак невозможно. Это мирное, спокойное слово здесь неприменимо. Сборища Петроградского Совета были не заседаниями, а столпотворениями. Здесь всё находилось в движении, куда-то неслось, куда-то рвалось. Это была какая-то адская кузница. Вспоминая свои частые заезды в Смольный, я до сих пор чувствую жар у лица и помутнение взора от едкого смрада кругом. Воля, чувство и мысли массовой души находились здесь в раскаленном состоянии. С подиума эстрады точно и злостно, словно удары молота на наковальню, падали упрощенные формулы и страстные призывы вождей международного пролетариата. Особенно блестящ, надменен и горяч был в те дни Троцкий, особенно отвратителен, нагл и пошл – Зиновьев. Первому хотелось пустить пулю в лоб, второго – растереть сапогом. Унижало чувство бессильной злобы и черной зависти к тому стихийно-великолепному мужеству, с которым большевики открыто издевались над правительством, раздавали купленные на немецкие деньги винтовки рабочим и подчиняли себе полки петроградского гарнизона. Конечно, задача большевиков облегчалась тем, что заодно с ними действовали и все низменные силы революции: её нигилистическая метафизика, её народно-бунтарская психология, требующая замирения на фронте и разгрома имущих классов, её марксистская идеология, согласно которой задача пролетариата заключалась не в овладении государственным строем, а в окончательном разрушении его. Всё это так, но надо всё же признать, что в искусстве восстания, изучением которого особенно увлекался Ленин, большевики показали себя настоящими мастерами» (Ф.А. Степун).

Идейную одержимость в обществе инициируют идейные маньяки, но наступает момент, когда разбуженная адская волна неотвратимо захлёстывает всех. Атмосфера идеологической мании затмевает разум, отравляет нравственное чувство, подчиняет людей помимо их воли. Одному из персонажей воспоминаний Фёдора Степуна ЦИК Советов представлялся «огромною губкою, неустанно впитывающей в себя и разбрызгивающей по всей стране смертельный яд большевизма». Ф.А. Степун – сотрудник Временного правительства – не только рассказывает о событиях, но и передает гнетущую ядовитую атмосферу происходившего с февраля по октябрь 1917 года, а также помутненное состояние участников событий. «Слушая его и смотря… на кремлевские просторы за окном, я решительно не понимал, кто он, кто я, почему мы ночуем в царском дворце, что мы делаем и что с нами творится. Часто находившее на меня чувство призрачности революции никогда ещё не достигало такой силы… В душе было смутно и нехорошо: пребывание в царских покоях устыжало, словно я кого-то обокрал и не знаю, как бы так спрятать краденое, чтобы забыть о краже» (Ф.А. Степун). Когда разрушены вековечные устои жизни и попраны святыни – большинство людей не могут не ощущать потерянности, вплоть до потери собственной идентичности (кто он, кто я), не чувствовать своей вины. То, что всем правит бесовский призрак, только смутно ощущается, но не осознаётся.

О лихорадочной атмосфере Московского государственного совещания августа 1917 года, на котором была собрана, по существу, вся правящая элита, Ф.А. Степун свидетельствует: «Я почувствовал предельную напряжённость в господствовавшей в собрании атмосфере. Все были как в лихорадке, все чего-то боялись, на что-то надеялись, во всяком случае, чего-то ждали. Характерною чертою этого ожидания было то, что собравшиеся чего-то ждали не от себя, не от своего почина, а от каких-то тайных, закулисных сил… Все члены совещания разошлись с чувством… что события в ближайшем же будущем примут новый и, скорее всего, катастрофический оборот… Почти все вожди совещания ощущали свою примирительную тактику не как ведущий в счастливое будущее путь, а как канат над бездной, уже разделившей Россию на два непримиримых лагеря. Может быть, один только Керенский верил ещё в то, что канат, по которому он, балансируя, скользит над бездной, есть тот путь, по которому пойдёт революция».

Только одержимые большевики были маниакально целеустремлённы, остальные политики подавлены, обезволены ощущением нарастающей катастрофы. У вождей революции распалось сознание, да и всякие стержни личности – всё двоится в Феврале: «На Московском совещании раздвоение между голосом совести и сознанием необходимости идти ради спасения России на самые крутые меры достигло в Керенском наивысшего напряжёния… По лицу Керенского было видно, до чего он замучен, и, тем не менее, в его позе и в стиле его речи чувствовалась некоторая нарочитость; несколько театрально прозвучали слова о цветах, которые он вырвет из своей души, и о камне, в который он превратит своё сердце… Но вдруг тон Керенского снова изменился, и до меня донеслись на всю жизнь запомнившиеся слова: «Какая мука всё видеть, всё понимать, знать, что надо делать, и сделать этого не сметь!» Более точно определить раздвоенную душу Февраля невозможно. Керенский говорил долго, гораздо дольше, чем то было нужно и возможно. К самому концу в его речи слышалась не только агония его воли, но и его личности» (Ф.А. Степун).

Облик Керенского отражал состояние участников агонизирующего общества: «В его уме было больше выдумки, чем мысли, в его энергии больше натиска, чем стойкости, в его правильных взглядах какое-то искажение правды… Смотря на красивое, холодное, но одновременно и бредовое лицо готовящегося в Наполеоны якобинца, я ясно чувствовал, что этот молодой генерал или так скоро сорвётся, что с ним идти не стоит, или так далеко пойдёт, что с ним идти не след… всё, что  он говорил, было правильно, но всё же я чувствовал, что во всех его правильностях не было правды» (Ф.А. Степун). Инициаторы тектонических сдвигов февраля, обрушивших жизнь, оказались несостоятельными в качестве спасителей отечества. В атмосфере идеомании обессмысливались все смыслы и обесценивались все ценности, действовать могли способными только одержимые: «Революция, очевидно, вступила в период, когда слова, независимо от их правильности и талантливости, теряли не только всякую власть над жизнью, но и вообще всякий смысл. Наступило время рассекающих решений и решающих действий» (Ф.А. Степун).

Слова обретали антисмысл, ибо в радикальной идеологии они предназначены вызывать агрессивные аффекты, направленные на разрушение того, что слова именуют: «…почта русская кончилась уже давно, ещё летом 17 года: с тех самых пор, как у нас впервые, на европейский лад, появился “министр почт и телеграфов”. Тогда же появился впервые и “министр труда” – и тогда же вся Россия бросила работать. Да и сатана Каиновой злобы, кровожадности и самого дикого самоуправства дохнул на Россию именно в эти дни, когда были провозглашены братство, равенство и свобода. Тогда сразу наступило исступление, острое умопомешательство» (И.А. Бунин). Идеологическая маниакальность была не только господствующей атмосферой в обществе, она затмевала разум и становилась потребностью вполне разумных людей, среди которых передавалась одержимость ложью: «Лжи столько, что задохнуться можно. Все друзья, все знакомые, о которых прежде и подумать бы не смел как о лгунах, лгут теперь на каждом шагу. Ни единая душа не может не солгать, не может не прибавить и своей лжи, своего искажения к заведомо лживому слуху. И всё это от нестерпимой жажды, чтобы было так, как нестерпимо хочется. Человек бредит, как горячечный, и, слушая этот бред, весь день всё-таки жадно веришь ему и заражаешься им. Иначе, кажется, не выжил бы и недели. И каждый день это самоодурманивание достигает особой силы к вечеру…» (И.А. Бунин). На инфернальном подиуме люди стремительно обезличиваются: «…одна из самых отличительных черт революций – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна» (И.А. Бунин). Епископ Феофан Полтавский писал о том времени: «Бесы вселились в души людей, и народ России стал одержимым, буквально бесноватым». Святой Иоанн Кронштадтский сформулировал общий диагноз: «Россия превратилась в сумасшедший дом».

В сборнике статей русских философов «Из глубины», тираж которого в 1918 году был уничтожен большевиками, Н.А. Бердяев описывал сатанинское обличие революционно одержимой массы: «Личина подменяет личность. Повсюду маски и двойники, гримасы и клочья человека. Изолгание бытия правит революцией. Всё призрачно. Призрачны все партии, призрачны все власти, призрачны все герои революции. Нигде нельзя нащупать твёрдого бытия, нигде нельзя увидеть ясного человеческого лика. Эта призрачность, эта неонтологичность родилась от лживости». Революция, уничтожая нормальную человечность, муштровала новый антропологический тип: «В стихии революции меня более всего поразило появление новых лиц с небывшим раньше выражением. Произошла метаморфоза некоторых лиц, раньше неизвестных. И появились совершенно новые лица, раньше не встречавшиеся в русском народе. Появился новый антропологический тип, в котором уже не было доброты, расплывчивости, некоторой неопределённости очертаний прежних русских лиц. Это были лица гладко выбритые, жёсткие по своему выражению, наступательные и активные» (Н.А. Бердяев).

С февраля 1917 года началось всеобщее беснование, немногие сохраняли силы сопротивления, всем предстояло пройти круги ада. «На всякой революции лежит печать безблагодатности, богооставленности или проклятия. Народ, попавший во власть революционной стихии, теряет духовную свободу, он подчиняется роковому закону, он переживает болезнь, имеющую своё необратимое течение, он делается одержимым и бесноватым. Не люди уже мыслят и действуют, а за них и в них кто-то и что-то мыслит и действует. Народу кажется, что он свободен в революциях, это страшный самообман. Он – раб тёмных стихий, он ведётся нечеловеческими элементарными духами. В революции не бывает и не может быть свободы, революция всегда враждебна духу свободы. В стихии революции тёмные волны захлёстывают человека. В стихии революции нет места для личности, для индивидуальности, в ней всегда господствуют начала безличные. Революцию не делает человек как образ и подобие Божие, революция делается над человеком, она случается с человеком, как случается болезнь, несчастие, стихийное бедствие, пожар или наводнение. В революции народная, массовая стихия есть явление природы, подобное грозам, наводнениям и пожарам, а не явление человеческого духа. Образ человека всегда замутнён в революции, затоплен приливами стихийной тьмы и низин бытия. Тот светлый круг, который с таким страшным трудом образуется в процессе истории и возвышается над необъятной тьмой, в стихии революции заливается дурной бесконечностью ничем не сдерживаемой тьмы» (Н.А. Бердяев).

Пропаганда социализма первоначально была направлена на мобилизацию тех социальных иллюзий, к которым склонен русский человек. «В конечном счёте, массы высказались за социализм, по-видимому, по той причине, что тот комплекс идей, на котором покоится социалистическое учение, чрезвычайно близок комплексу представлений локальной культуры типа сельской общины. Социализм – как бы постоянная мечта человечества об утерянном детстве. В идее социализм предполагает построение общества по типу большой семьи, где большая часть населения находится на положении детей или младших членов семьи: они делают то, что им велят, – их за это хвалят или ругают в зависимости от того, насколько хорошо сделано порученное дело, а то, в чём они нуждаются, они получают независимо от характера этого дела и его выполнения – главные потребности их всегда должны быть удовлетворены, как и чем – это уже забота взрослых» (К. Касьянова).

Но большевистские лозунги после февраля 1917 года (землю – крестьянам, фабрики – рабочим) – прямой обман. Цели они достигли – деморализовали народ иллюзиями, лишили его воли сопротивляться новому порядку. Паузу после октября 1917 года большевики использовали для захвата и укрепления власти по всей стране (бескровное шествие советской власти), после чего свирепо подавлялось всякое сопротивление.

Таким образом, «Россия перед революцией оскудела не духовностью и не добротою, а силою духа и добра. В России было множество хороших и добрых людей; но хорошим людям не хватало характера, а у добрых людей было мало воли и решимости. В России было немало людей чести и честности; но они были рассеяны, не спаяны друг с другом, не организованы. Духовная культура в России росла и множилась: крепла наука, цвели искусства, намечалось и зрело обновление Церкви. Но не было во всём этом действенной силы, верной идеи, уверенного и зрелого самосознания, собранной силы; не хватало национального воспитания и характера. Было много юношеского брожения и неопределённых соблазнов; недоставало зрелой предметности и энергии в самоутверждении» (И.А. Ильин).

Крушение России явилось результатом сплетения многих исторических факторов, как случайных, роковых, фатальных, общего ослабления духа народа, так и действия враждебных сил. Россия попала в сложнейшие исторические обстоятельства и оказалась не готовой выдержать это испытание. «Политические и экономические причины, приведшие к этой катастрофе, бесспорны. Но сущность её гораздо глубже политики и экономики: она духовна. Это есть кризис русской религиозности. Кризис русского правосознания. Кризис русской военной верности и стойкости. Кризис русской чести и совести. Кризис русского национального характера. Кризис русской семьи. Великий и глубокий кризис всей русской культуры» (И.А. Ильин).

Русские мыслители сходились в том, что основной причиной российской катастрофы явились болезни национального духа. «Нужно понять и признать: русская разруха имеет глубокое духовное корнесловие, есть итог и финал давнего и застарелого духовного кризиса, болезненного внутреннего распада. Исторический обвал подготовлялся давно и постепенно. В глубинах русского бытия давно бушевала смута, сотрясавшая русскую почву, прорывавшаяся на историческую поверхность и в политических, и в социальных, и в идеологических судорогах и корчах. Сейчас и кризис, и развязка, и расплата. В своих корнях и истоках русская смута есть прежде всего духовный обман и помрачение, заблуждение народной воли» (прот. Георгий Флоровский).

Виктор Аксючиц



http://pereprava.org/privacy/1648-1917-god-predoktyabrskoe-besnovanie.html